Пумпурс и уши.
Андрейс Пумпурс с детства страдал из-за своих волосатых ушей.
Просто проходу ему не было от насмешек одноклассников и
сослуживцев. Что он только не дeлал! И в Москву уехал, и в
армию пошел, и офицером стал, а нет-нет, да и вырвется у
кого-нибудь обидное словцо. И тогда решил Пумпурс писателем
стать: в Латвии в то время писателей мало было, и их очень
уважали. Но стало только хуже. То Райнис обзовет, то Алунанс
эпиграмму напишет, то Упит на вечеринке волосатые уши признаком
импотенции назовет.
Сел Пумпурс и эпос написал, а главного героя, спасающего весь
латышский народ от врагов волосатыми ушами наделил. Только
легче ему от этого все-равно не стало: критики очень
возмущались тем, что у Лачплесиса мать латышка, а отец
медведь (возможно, русский). И кричали, что ни одна латышская
женщина никогда не дала бы медведю. Даже за большие деньги.
(Внимание!{По многочисленным просьбам возмущенных читателей
сообщаем, что в этот эпизод вкралась неточность на самом деле, у Лачплесиса
мать медведица, а отец- латыш. Приносим свои извинения.}
Аспазия, Райнис и скрепки
Когда Райнис стал стареньким, он во время работы начал ронять
то скрепки, то карандаши, то ручки. А то возьмет еще листки
рассыплет или чернила разольет. Аспазия ругалась, но делать-то
нечего приходилось лезть под стол собирать. И Райнис тоже
лез. С виноватым видом. Бывало оба лазают под столом
час-другой, пока все не соберут.
Однажды, как на грех, звонок в дверь. Горничная открыла, а это
Плудонис с Блауманисом свежие пумперникели к чаю принесли. «Где
Янис?» спрашивают горничную. А та отвечает: «Работает, мол,
пройдите в кабинет». Подошли Плудонис и Блауманис к дверям, а
оттуда какая-то возня и покряхтывание. А потом и сам хозяин
выходит: борода растрепана, лицо красное, и рубашка из штанов
вылезла. А за ним Аспазия корсет поправляет.
Переглянулись тут Плудонис и Блауманис и подумали: «А старик-то
<наш еще ого-го!» И очень зауважали его после этого.
Кирхенштейн и звери
Председатель правительства Советской Латвии в 40-м году Август
Кирхенштейн когда-то был простым ветеринаром и о политике не
думал. Когда разразились революционные события 17-го года,
латышские большевики стали искать для себя врачей. А никто не
хотел к ним идти: все боялись и отказывались. Прийдут к какому
профессору, а тот: «Господа, вы звери!» и ручками машет. Ну
расстреляли одного, другого, и поняли, что таким образом
проблему не решишь. Так бы всех докторов перебили, если б в
медицинском обществе не вспомнили про Кирхинштейна. «Кто, -
говорят, у нас животными занимается? Кирхинштейн? Вот пусть
и идет Стучку лечить». И так Кирхенштейн полюбился латышским
большевикам, что они потом его профессором сделали.
Даром что ветеринар!
Упит и очки
Во время войны Андрей Упит жил в России, в селе Кстинино
Кировского района. Местные крестьяне его недолюбливали,
подозревая в кознях и за глаза называя фашистом. Бывало идет
Упит в лавку за керосином, а бабы за спиной шепчутся, немчурой
поганой обзывают. А Упит делал вид, что ничего этого не
замечает, знай себе роман пописывает. Только однажды изба, где
он квартировал, возьми и сгори. И Упит исчез куда-то.Потом
уже, вернувшись в Латвию, рассказывал, что, дескать, очки на
рукопись положил, а на них солнце попало. Так пожар и
приключился.
Но крестьяне ему так и не поверили. Особенно, когда узнали, что
он за этот роман Сталинскую премию получил.
Лацис и однофамильцы
Вилис Лацис, еще когда простым писателем был, очень не жаловал своих однофамильцев. Бывало увидит, а паче прочтет что-нибудь за подписью другого Лациса, так прямо сам не свой становится: слюной брызжет, бумагу рвет, карандашами кидается. Ужас, как его забирало. И все думал он, как бы ему от однофамильцев избавиться. Но пока министром внутренних дел не стал, ничего придумать не смог. А как стал, тут-то Лацисам и не поздоровилось. Как начнет, бывало, списки для высылки в Сибирь составлять, так обязательно Лацисов больше других впишет. До смешного доходило: возьмет телефонную книжку и давай оттуда Лацисов переписывать. Так увлекся, что даже своего коллегу по правительству не пожалел, министра просвещения. А когда спрашивали, почему он так лютует, отвечал: «Лацис в Латвии может быть только один!»
Сталин и латыши
Чекисты Лацис (другой) и Петерс очень любили говорить по-латышски.Бывало, cядут на заседании Совнаркома рядышком и друг другу разные гадости про Сталина рассказывают. А потом смеются. Их спрашивают: «Над чем смеетесь, товарищи?» А Петерс говорит: «Да тут мне Мартин Янович расстрел царской семьи живописал». И давай опять хохотать. А Сталин чувствует, что врут латыши, но ничего сделать не может. Сидит, ноздри раздует, брови насупит и только трубкой «пых-пых», «пых-пых».
Сталин и латыши
Чекисты Лацис (другой) и Петерс очень любили говорить по-латышски.Бывало, cядут на заседании Совнаркома рядышком и друг другу разные гадости про Сталина рассказывают. А потом смеются. Их спрашивают: «Над чем смеетесь, товарищи?» А Петерс говорит: «Да тут мне Мартин Янович расстрел царской семьи живописал». И давай опять хохотать. А Сталин чувствует, что врут латыши, но ничего сделать не может. Сидит, ноздри раздует, брови насупит и только трубкой «пых-пых», «пых-пых».
Чак и красные стрелки
Когда Александр Чак записался в Красную Армию, он просто хотел пострелять. Но не тут-то было! В армии к нему начали приставать латышские красные стрелки, напиши, мол, Саша про нас стих. Сначала он отказывался, но они совсем обнаглели. Бывало, ночью в землянке растолкают и зудят: «Пиши стих, пиши стих!» Ну куда от них денешься? Пришлось Чаку писать. И много написал! А когда в 1922 году вернулся в Ригу, то его местные буржуи стыдить начали, попрекать стихами этими. Прямо проходу не давали. По утру выйдет на улицу, а там уже буржуй караулит. Увидит Чака и давай попрекать. Терпел-терпел Чак, да и обрился наголо. Думал, не узнают. И стихи начал другие писать про весну, да любовь. А когда Советская власть в Латвию пришла, его за безыдейность ругать начали. Тут-то старые стихи и пригодились. А волосы так и не выросли.
Валдемар и море
Кришьянис Валдемар работал волостным писарем, а для пущего форсу любил из себя матроса изображать. Бывало, наденет тельняшку, трубку в зубы возьмет, бескозырку на лоб надвинет и давай улицы утюжить. А рундальчане его маскарад всерьез принимали, думали, что он в дальних странах бывает, диковины разные видит, да товарами заморскими кубышку набивает. Вот и стали они, один за другим, к Валдемару приходить с просьбами. То рому ямайского попросят, то сигар кубинских, то чулков французских. Так, бывало, пристанут, что сил нет терпеть. Крепился, крепился, но однажды не выдержал. Как закричит на них: «А идите вы, латыши,…!!!» Но как человек приличный, от бранного словца удержался и тихо добавил: «…в море». Так и стали латыши ходить в море. А сам Кришьянис Валдемар после этого случая в Москву уехал, где и умер.
Упит и Упит
Было время, когда в Латвии жили два писателя по фамилии Упит. И их все путали: и издатели, и читатели. Приходит как-то Андрей Упит в кассу за гонораром, а ему говорят: «Какие деньги? Упит уже все забрал». А это, оказывается, Эрнест два гонорара сразу получил. Писатели в то время на природу творить ездили, особенно Скривери им глянулись. Вот и Упиты туда повадились. Первое время местные крестьяне их тоже путали. А потом заприметили Андрей, тот все норовит в поле выйти. Сядет на камушек и думает. А Эрнесту, хлебом не корми, дай к березе прислонится. Приникнет к стволу и загогулины в блокноте царапает. Вот тогда-то крестьяне, чтоб не путаться, Эрнеста «Бирзниеком» прозвали. И так это писателю понравилось, что он прозвище перед своей фамилией поставил. Тогда и путать Упитов перестали.
Баронс и дайны
Кришьянис Баронс, когда в Москве учительствовал, очень скучал. И всякому собеседнику рад был. Бывало, соберет компанию, сидят, выпивают, анекдоты рассказывают, истории всякие. А Баронс молчит, знай, чужие рюмки наполняет, а сам под столом все на салфетках записывает. И столько у него этих салфеток набралось, что пришлось специальный шкаф заказывать. Думал Баронс, думал, что с этим добром делать: и выбросить жалко, и место занимает. И решил все это книгой издать, а чтоб авторы гонорар не потребовали, на латышский язык перевел. И так всем латышам эта книга понравилась, что прямо народной стала. И когда Баронса спрашивали, откуда он материал для книги черпал, он так и говорил: «У народа». А у какого, не уточнял.
Меркель и крестьяне
Гарлиб Меркель очень любил латышей. Без них даже за стол не садился. Бывало, пора обедать, а он не садится, слугу зовет. Сходи, мол, приведи мне, какого-нибудь латыша, да побыстрее, суп стынет. Приведут ему латыша, он его за стол пригласит и давай выспрашивать. Тот только ложку ко рту поднесет, а Меркель ему: «А чем у вас на хуторе крыши кроют?» Пока латыш рассказывает, Меркель слушает, да ест. Только латыш закончит и опять за ложку возьмется, как Меркель опять с вопросом: «А каковы у вас виды на урожай?» Так и выспрашивает, пока все не съест. А как ужин, так следующего латыша в гости зовет. И опять расспрашивает. Сколько латышей у него перебывало, жуть! Потом Меркель про них книгу написал и так и назвал «Латыши». И так все были ему за это благодарны! Кроме тех, кто у него за столом сидел.
Деглав и романы
Август Деглав очень любил романы писать. Бывало, что ни увидит, про то сразу роман строчит. С управляющим замком встретился, про него написал, с девушкой познакомился про нее, у костра на Лиго посидел, сразу два романа опубликовал «Меж двух огней» и «Пламя». Пошел он как-то на митинг патриотов, дай, думает, и про них напишу. А патриоты как увидели, что кто-то стоит и все записывает, так и накостыляли ему, за шпика приняв. Обиделся Деглав и решил про патриотов больше не писать. Пойду, думает, в какую-нибудь хорошую семью. Люди интеллигентные, авось не обидят. И пошел по лучшим семействам. Несколько посетил, а потом слух пронесся, что он все записывает. А кому охота свой сор из избы выносить. И больше Деглава никуда не пускали. Нет, говорят, никого дома. Уж он просит-просит, а привратник ни в какую. Так и умер Деглав от огорчения, а роман недописанным остался.
Пушкин и границы
Когда Пушкин был совсем молодым, он любил ездить в свое псковское
имение. Приедет, бывало, даже не пообедает, а сразу к латышским
крестьянским девушкам бежит. Благо, до латвийских земель рукой подать.
Вскоре, правда, жалобы начали от крестьян поступать. Мол, совсем
барин стыд потерял незамужние девицы одна за другой разрешаются от
бремени. Когда местный управляющий попенял Пушкину на его поведение,
тот только ручкой отмахнулся. Пришлось петицию в Петербург писать
императору Александру. Тот подумал и канцлера к Пушкину послал.
Канцлер приехал, вызвал к себе поэта и говорит: «Ты, брат Пушкин,
переходишь все границы!» А Пушкин ему: «Ну, когда они еще будут-то,
эти границы!»
И рассмеялся.